пришел вовремя, своим появлением с незадачливым солдатом он
отвлек нас от горьких мыслей. Не хотелось быть преступником, когда в душе
патриот, и не хотелось класть своих людей на площади, а затем стреляться.
Совесть, честь офицерская не позволят дальше жить с таким грузом. Было
бешеное желание напиться - вот в этих коробках и сумках есть спиртное,
которое позволит на какое-то время уйти от страшного выбора. Но нельзя этого
делать здесь. Тогда уж точно обвинят в пьянстве. Это понимали прекрасно все
присутствующие офицеры.
- Вы, что, мужики, мятеж объявили? - Сашка был встревожен. - Все на
ушах, поговаривают о вашем захвате.
- Нет, мы просто сказали, что комендант аэропорта изъявил желание
повести комендантскую роту впереди нашей бригады на пулеметы, а он,
понимаешь, не хочет тебя отпускать. Вот уперся, и все тут, не пущу, говорит,
своего любимого капитана на верную гибель. А вас, засранцев, мне не жаль.
Гибните, говорит, хоть всей бригадой во главе со своим командиром и
доблестным генералом, я вам, мол, по Герою в гроб положу, - меня опять
начинала разбирать злость. Я понимал, что Сашка и этот боец здесь ни при
чем. Но хотелось сорвать злость на ком-то.
- Саша, а может, подаришь нам этого недоноска, мы сейчас рапорт напишем
от его имени на перевод, а под его же пушкой он что хочешь подпишет.
Выстрела никто не услышит, а тело подальше отвезем и в развалины бросим. Как
ты на это, подонок, смотришь?
Я ждал ответной реакции со стороны Сашки или бойца, хотя бы жеста. Но
они молчали. Я был мрачен и свиреп, все чувства, мысли замерли, скрутились в
тугую пружину, готовую сорваться, выбрасывая мгновенно огромный заряд
энергии. Сашка с бойцом безмолвствовали.
- Саша, ты все погрузил, что обещал? - я уже успокоился и взял себя в
руки, но пружина скручивалась все туже, обостряя и без того отточенное
восприятие. - Идем погрузим.