все закончится", а мог закончиться только расстрел.
Потому что, это я сейчас понял, я в своих стрелять не смогу, а вот в их
глазах мы - пособники боевиков.
- Спасибо, Саша, иди. Скажи только всем, передай, что не предатели мы.
Даже если и останемся здесь, не предатели. Прощай.
Я открыл десантный люк, боец отпрянул.
- Не бойся, выходи. Все слышал?
- Да.
- Будут спрашивать, расскажешь, как слышал, - и когда они отошли, я не
удержался и крикнул на прощанье: - Не хами незнакомцам!
Боец, как от удара, втянул голову в плечи.
- Ну что, Слава, пойдем?
Всю обратную дорогу мы брели, не проронив ни слова. На душе было пусто,
темно. Говорить не хотелось. От нас уже ничего не зависело, абсолютно
ничего. И для себя все уже решено. Оставалось только ждать, как баранам,
своего заклания.
Все офицеры стояли плотной кучкой и что-то обсуждали. Наши бойцы были
рассажены на БМП, двигатели были заведены, многие пушки были повернуты в
сторону здания аэровокзала. Мы подошли ближе к нашим офицерам, казалось, что
говорили все разом и никто не слушал никого:
- Неужели они будут стрелять?
- А ты бы что сделал?
- Мы же с ними вместе этот аэропорт освобождали. Суки, уроды, бляди!
- Всю Россию продали, и нас сейчас e...т!
- Эх, кто бы нас сейчас на Москву развернул!
- Прав был мой отец-фронтовик, что первый враг сидит в Москве - он
больше всех твоей смерти хочет, второй - это своя авиация, а третий - это
уже немец!
- Юра, Слава, ну, что надумали? - все замолчали и уставились на нас.
- Я, - начал я, сделав упор на это местоимение, - стрелять в своих не
буду. Комендант рассказал, что Седов приказал нас с территории не выпускать.
В здание не пускать. Пароль сменил. Внутрь здания стянуты люди. Состав -
примерно около роты. Сейчас уже, может, больше. Короче - дерьмо.
- Так ты что предлагаешь, просто стоять и ждать, когда нас