диверсию и к
стенке по законам военного времени. И пломбу свинцовую в затылок, - я
коснулся пальцем его затылка, куда обычно стреляли при расстреле. Тот
дернулся.
- Шутки, Вячеслав Николаевич, дурацкие.
Я закурил. Юрка и Пашка последовали моему примеру.
- Значит, так, Паша, - начал я, - пока нас не будет...
- А куда вы денетесь? - перебил меня Павел.
- В подвале будем сидеть, - огрызнулся я. - Не перебивай старших. С
войсками, скорее всего, пойдем. Ты, сукин сын, отвечаешь головой за машину.
И за все, что в ней находится. Если что, то... - я остановил жестом Пашку,
который пытался меня перебить, - если что, то передашь вещи семьям. Ты
понял? А за машину голову сниму и скажу, что так было. Ты все понял?
- Да понял, понял. Вы мне уже это в сотый раз говорите. У вас-то и
вещей, кроме грязных носков, ничего и нет.
- Вот ты их и постираешь.
- Еще чего, - Пашка фыркнул.
- Постираешь, постираешь, будешь нас вспоминать и, обливаясь слезами,
постираешь.
- Если и буду обливаться слезами, то только потому, что вонь от ваших
носков будет глаза есть.
- Паша, - вмешался Юра, - у нас уже своеобразный ритуал: когда
предстоит серьезное дело, то мы тебе наказываем, что сделать с нашим вонючим
бельем. Но так как тебе с ним неохота возиться, то ты усиленно молишься за
нас, и Бог, услышав твои молитвы, охраняет нас, тем самым спасая тебя от
неблагодарной работы - стирать наши носки. Кстати, а ты не забыл, как пахнут
наши носки?
- Вот еще! Я когда "молодым" был, дембелям носки не стирал, а вам и
подавно не буду, - Пашка уже буквально кипел.
Его злость нас раззадоривала.
- Паша, ты же знаешь, что когда человек умирает, то последняя воля -
закон. Слышал?
- Ну?
- Так вот, - голос мой стал торжественный, - наша последняя воля с
Юрием Николаевичем, что когда помрем, чтобы ты постирал наши носки, погладил
их и