о замыслу командования, должны
были начать свою атаку десантники и морские пехотинцы. Но не было слышно с
той стороны музыки боя. Жалкая горстка, не более ста пятидесяти человек,
билась на открытой площади с хорошо укрытым противником.
За спиной вновь послышались крики и треск автоматных очередей.
Посмотрев назад, увидел, как первый батальон пытается перебежать мост. Мы с
удвоенной силой начали поливать из автоматов и подствольников позиции духов.
Но что-то не заладилось опять у первого батальона. И вновь он откатился
назад.
И тут дрогнули наши ряды. Чувство безысходности накатило, навалилось.
Страх, черный страх раздавил своей массой все человеческое, что было.
Сработал инстинкт самосохранения. И без команды мы начали отступать. Не
бежать, а именно отступать. Огрызаясь автоматными очередями, редкими
выстрелами из подствольников. Унося своих раненых. Оставляя своих убитых.
Оставляя погибших и зная, что если не заберем их до ночи, то надругаются над
ними духи, изрежут их тела. Отрежут носы, уши, половые органы и выбросят их
вместе с телами в Сунжу на корм рыбам. Простите нас, ребята!
Отходили к прежним позициям, где нас накрыла собственная авиация. Вдруг
раздался крик: "Батю ранило!" Все повернулись и увидели, что комбат бежит в
укрытие, а левая рука болтается как чужая, как канат, привязанный к бушлату.
Тут он споткнулся и, припав на левую ногу, завалился на бок. Подбежали бойцы
и вытащили его из-под обстрела. Затащили за временное укрытие. Тут же стали
подтягиваться, подползать, перекатываться офицеры батальона. Я также
поспешил. По пути увидел Юру. Значит, жив! Во время недавнего боя я потерял
его из вида. Прибежал и заместитель комбата майор Кугель Иван Генрихович.
Возле комбата уже суетился санитар. Перетягивал жгутом раны и накладывал
повязки. Комбат то приходил в сознание, то вновь его терял. Тяжело дышал, в
груди что-то хрипело, мешало дышать.