был
разбит. Я начал лопаткой выворачивать его куски, укладывая их перед собой.
Вот и земля вперемешку со щебнем. Не обращая внимания на содранные в кровь
пальцы, продолжал копать. Земля была холодная, местами попадалась грязь,
все, что вынимал, я укладывал впереди себя, укрепляя бруствер. Вот уже и
грудь с животом оказались в малюсеньком окопчике. На поверхности осталась
торчать только голова и ноги. Весь я был грязный, сорвал подшлемник, от
головы валил пар. Жарко, очень жарко.
За спиной вновь послышались лязг и грохот. Оглянулся. Там танки,
подцепив тросами сгоревшие свои машины, пытались оттащить их в сторону. Духи
опять начали обстреливать через наши головы танкистов из гранатометов и
минометов. Мы все бросили копать и принялись обстреливать их укрепления. Я с
ужасом услышал, как в очередной раз сухо щелкнул затвор моего автомата.
Звиздец, полный звиздец, патронов больше нет! Для подствольника осталось не
больше семи гранат. И все. Капут! На ремне, снятом с бойца, болталась фляжка
и подсумок для магазинов. Я поднял подсумок. Ого! Тяжелый. Значит, живем!
Значит, воюем. Я вытащил три магазина, осмотрел их. Полные. Три магазина по
тридцать патронов - девяносто. Не густо. Ну, ничего. На безрыбье и хрен
мясо. Зарядил автомат, прицелился, дал короткую очередь по мелькнувшей тени.
Тень скрылась. Может, и попал. На всякий случай поставил переводчик огня на
стрельбу одиночными. Начал снова копать.
И тут впереди раздались пронзительные крики духов. Они и в нормальной
жизни тихо-спокойно говорить не умеют, а на войне и подавно, кричат так, что
уши закладывает. Послышался знакомый лязг. Выглянул. Выкатывается танк и
БМП. Весело. Отступать нельзя, расстреляют в спину, и наступать тоже пока не
получается. Воевать на площади с танком очень не здорово. Разные весовые
категории. Иван Кугель что-то прокричал, но из-за расстояния и стрельбы
толком не слышно, только слышно, как