меня, вытаращенные глаза, в которых человеческого
уже мало осталось. Распахнутые рты в безмолвном крике. Никто не кричит.
Никто не матерится. Все берегут силы для бега. Духи близко не приближаются к
нам. Видимо, боятся в темноте нарваться на отпор. Не надо загонять мышь в
угол, она тогда становится агрессивнее и страшнее кошки.
В темноте мы сбились с ориентира. Теперь бежим уже не назад, к мосту, а
в сторону Дворца Дудаева. В небо над нашими головами поднялись ракеты и
осветили несущееся стадо. Это мы. Нет ничего человеческого в этих лицах,
глазах, дыхании, взгляде.
Ударили автоматы и пулеметы. Первые ряды были выкошены, остальные на
бегу, стараясь не останавливаться, попытались развернуться. Задние налетали
на передних, сшибали их на землю, падали сами. Поднимались. И вновь бег. Бег
в темноте. В глазах от усталости пляшут искорки. Никто никому не помогает.
Раненые стреляются, кто-то пытается уползти в темноту. Подальше от света
вездесущих ракет. Луна-предательница, сука, тварь гребаная, светит уже не
хуже ракет, пробиваясь сквозь завесу дыма от пожарища. Силы уже почти
оставили меня. Господи! Только не плен! Лучше смерть, только не плен!
Помоги, Боже! Помоги! Спаси и сохрани меня!
Перешел на быстрый шаг. Воздуха не хватает. Хочется сорвать с себя
бронежилет и бушлат и открытой грудью упасть на мокрый от крови асфальт. И
лежать, лежать, тяжело дыша, восстанавливая дыхание. Нет! Нельзя. Подойдут
духи и тогда - плен. Нет, только не плен! Я попытался вновь бежать.
Кровь бьется в черепной коробке, как сибирская река на пороге. Она
бурлит, пенится, пытается своротить мешающие ей камни. Переворачивает их,
шевелит. Кажется, что от перенапряжения и давления череп сейчас взорвется.
Нет сил бежать. От перенапряжения я почти ничего не слышу, кроме шума
собственной крови в ушах. Перехожу на шаг. Автомат вешаю себе на шею и
складываю на него руки. Все