тело налито кровью. Не то что бежать, просто
переставлять ноги тяжело. Справа подбегает боец, без слов подхватывает меня
и тащит за собой. Пробежав несколько метров, я понимаю, что сил нет и я могу
только затруднить солдатский бег. Голос, продирающийся сквозь рваные бронхи
и никотиновые пробки, чуть слышен:
- Иди. Иди. Я тебе не помощник.
- А как же вы?! - мне в ухо почти кричит солдат.
- Иди. Я сам... - мне трудно говорить, не то что бежать.
- Я не брошу вас! - в голосе солдата слышно отчаяние.
- Пошел на хрен. Выбирайся сам. Я пойду следом, - из последних сил
двумя руками отталкиваю солдата. Мы разлетаемся в разные стороны.
Солдат удаляется прочь. Последний толчок отнял у меня последние силы. Я
сажусь на землю. Тяжело дышу. Сплевываю на асфальт тягучую слюну. Сердце
бешено колотится. По учебе в военном училище знаю, что после бега нельзя
сидеть, клапаны у сердца могут захлопнуться и не открыться. Но ходить нет
сил. Когда из глаз ушли пляшущие искорки, обвел тяжелым, затуманенным взором
вокруг себя. Автомат так и продолжал болтаться на шее. Не было сил снять
его. Не было сил просто шевелиться.
Поодаль сидели, лежали, полулежали фигуры. В основном это были офицеры.
Понятно, возраст уже не тот, и, конечно, физическая подготовка тоже. А
гражданские возмущаются, что военные так рано на пенсию уходят. Если среди
нас и были те, кому за сорок пять, то среди живых их потом не обнаружили,
это я гарантирую. Некоторые сидели на трупах. Может, и удобно, но я еще не
дошел до такого состояния, до той черты, когда в полнейшем отупении ты
ничего не соображаешь. Все просто сидели и смотрели в сторону противника.
Кто-то был готов, отдохнув, продолжить прерванный бег. Но большинство, и я в
том числе, готовы были принять последний бой. Не было сил бегать. И
просыпался разум, страх отступал. Начинала говорить злость. Когда
просыпается злость - это