показавшихся бесконечно долгими,
перемешавших все, и день и ночь, и сон и явь, мы шли. Отсиживались в
подвалах днем, а ночью шли. Пару раз нарывались на засады, но, не вступая в
бои, отстреливаясь, уходили. Часть людей отбилась, отстала. Кто-то
специально, чтобы не связывать нас. Не быть остальным обузой. Обессиленные,
они тихо, незаметно где-то откалывались и отставали. Некоторые сознательно
оставались, чтобы прикрыть наш отход. На грозные крики, что это приказ и они
должны идти с нами, те только поворачивали на нас ствол автомата и матами
отгоняли нас прочь. Несколько человек, прежде чем покрыть нас матом, молча
протягивали нам свои личные номера, документы, личные вещи, письма.
Напоследок они просили, чтобы сообщили родным. Не хотели они быть
"пропавшими без вести". А мы шли вперед, ползли вперед. Уносили с собой
раненых и убитых. Когда уже не было сил, то оставили своих убитых и умерших
от ран в подвале дома и поклялись вернуться за ними. Чтобы животные их не
обгрызли, зарыли в углу подвального помещения.
Продвигались вперед, только вперед. Движение - это жизнь. Уже никто не
спорил, не дискутировал. Только вперед. Сил уже не было. Только тупое
отчаяние нас заставляло идти вперед. Только слепая тяга к жизни была
движущей силой. Бойцы сами вытаскивали без всякого наркоза неглубоко сидящие
осколки. Не то что обработать антисептиком раны, просто обмыть их не
представлялось возможным. Поэтому, чтобы не было заражения и для остановки
кровотечения, - бинты закончились, содержимое индивидуальных аптечек было
съедено с голоду, - открытые раны посыпались порохом из патронов, который
потом поджигался. Порох вспыхивал, кисло воняя и распространяя вокруг запах
опаленной плоти. Кровотечение останавливалось, рана закрывалась.
Некоторые раненые стрелялись, специально подрывали себя гранатами. Мы
вынимали у них из карманов документы, обрывали