торопились докладывать, что готовы к штурму. Было бы
идеальным вариантом, если бы наши войска на той стороне площади погнали бы
духов на нас, а мы уже их здесь встречали. Но увы, мы прекрасно осознавали,
что не будет этого и придется рогом упираться, ложиться костьми, но брать
эту площадь. Ходили слухи, что и Дудаева там уже давно нет, но наши
стратеги, как в Москве, так и на Ханкале, видимо, сравнивая этот Дворец с
Рейхстагом, хотели взять его. Может, эти дедушки вообразили, что после этого
война прекратится? Хрен она прекратится. Партизанское движение будет таким
мощным, что без тактики выжженной земли не обойтись. Если, конечно, смелости
хватит. А то будет, как в Афгане - слабо текущая позиционная война. М-да!
Что будет? Кто знает.
А перед нами сейчас одна задача - площадь с комплексом зданий. Вон она
лежит передо мной. Вся изрытая воронками от авиабомб и снарядов, опутанная
колючей проволокой, освещаемая артиллерийскими осветительными снарядами,
такими же минами, ракетами. Они висят на парашютах и заливают все
неестественным бело-синим светом. Теней почти нет.
Когда я вновь увидел эту площадь и вспомнил, как на пузе ползал,
окапывался, а затем бежал с нее, то повеяло страхом, гробовым холодом.
Усилием воли, до хруста сжав зубы, заставил себя успокоиться.
Курил сигареты, одну за другой, не чувствуя их вкуса, и не мог оторвать
взгляда. Даже мелькнула мысль, что коль нет нового комбрига, подойти к Сан
Санычу и попроситься остаться при штабе на время боя, но тут же отогнал ее
от себя.
Прорвемся! Обязательно прорвемся! Сам в себе будил злость. И постепенно
злость вытеснила страх. Осталась злость на себя, на духов, на Москву,
Ханкалу, "Северный", на всю мирную жизнь. Злость на все. Единственным, на
что я не злился, были окружавшие меня люди. С ними мне идти через несколько
часов на эту "сковородку", где нас, невзирая на чины и ранги, заслуги