о много
сволочей там окопалось. Высматриваю огневые точки. Ага! Вижу, как в дыму
мелькнул отблеск пламени от выстрела. Не раздумывая, вскидываю автомат и даю
короткую очередь туда. Еще одну. Смотрю. Вроде, больше не видно вспышек.
Может, откатился, а может, и попал я. Бить из автомата бесполезно.
Становлюсь на колено, вынимаю гранату для подствольника. И жду. Вокруг
ведется плотный огонь. Стреляют все из всего что только можно. Где же танки?
Мы прошли вперед. Что им еще надо? Злость, отчаяние разбирают меня. Неужели
все жертвы, все те парни, что остались лежать здесь после первого штурма,
погибли бесполезно и бессмысленно? Где вы, танкисты? Сволочи, гады! Жму на
спусковой крючок, и граната летит в сторону духов. Не гляжу, где она
разорвалась, снова заталкиваю гранату и вновь стреляю. Не выйдет! Не будет
больше того унизительного позора, который я испытал. Не будет! Буду здесь до
конца. Где же вы, сраные танкисты?
Вновь возобновился минометный обстрел. Пока мины падают и разрываются
далеко за спиной. Но чувствуется опытная рука корректировщика. С каждым
залпом все ближе и ближе. Нельзя здесь оставаться. Нельзя. Но разве укроешь,
спрячешь четыреста человек в тех немногочисленных неглубоких воронках, что
изрыли площадь-сковородку? Хрен! Не спрячешь!
Нервы на пределе. Минометный вой, который я раньше игнорировал, с
каждой новой миной все более настойчиво врывается в душу. Каждый новый вой
этой долбаной мины вибрирует, как тугая струна, и вместе с этим воем
трясется, вибрирует каждая клеточка тела, каждая клетка несчастного
головного мозга. С трудом сдерживаю желание заткнуть уши и упасть на землю.
Каждый новый разрыв мины воспринимается с облегчением. Значит, не ты, не
тебя, значит, пока не судьба. И вот новый вой заставляет сжиматься,
съеживаться, ломать зубы, стискивая челюсти до хруста в скулах. И, чтобы
заглушить страх и собственное