при этом мешали друг другу.
Сталкивались, валились на землю. Материли друг друга.
По иронии судьбы именно второму батальону досталось бежать по центру
площади, именно по тому участку, где было больше всего рытвин и воронок и
который простреливался.
Толком ничего не видно, пот заливает глаза, выедает их. Перекат, еще
перекат. Уйти подальше от фонтанчиков, которые поднимали пыль возле головы.
Лицом о камни, о грязь. Не страшно. Инстинктивно тянет залезть в воронку. Но
нельзя. Судя по выбоинам от пуль, они уже хорошо пристреляны. Сумка с
гранатами для подствольника мешается. Болтается. При перекатывании бьется о
землю, асфальт, камни. Не хватало только, чтобы гранаты сдетонировали и
разнесли меня на куски. Ладно - я, а то ведь прихвачу с собой еще несколько
человек. Надо поаккуратней.
Вроде, достаточно далеко откатился. Задыхаясь, начал выбирать, куда
стрелять.

Из Госбанка не заметил, но, пробежав, прокатясь метров семьдесят, я
ясно увидел, что в окнах Дворца стоят, висят привязанные, прибитые к рамам
наши. Наши. Русские. Славяне. Мертвые были раздеты, и их желтые тела
повисли. Руки вверх, колени согнуты. Некоторые достают подоконника, и
создается впечатление, что в безмолвной молитве они стоят на коленях, подняв
к небу руки. Другие как бы зависли в воздухе, у третьих ноги свесились с
подоконника внутрь или наружу. Привязанные или прибитые гвоздями руки не
давали телам упасть.
Многие были еще живые. Кричали, плакали. Некоторые кричали, чтобы убили
их и прекратили мучения. Другие, наоборот, умоляли их спасти. Духи,
прикрываясь телами как живых, так и убитых, стреляли в нас. Редко кто из
духов не был прикрыт телом русского солдата, офицера. Я с ужасом вдруг
понял, что не смогу стрелять. Не уверен, что не попаду в своего. Убитого или
живого. НЕ СМОГУ!
За телами наших братьев скрывались снайпера. Они почти не прятались.