. Их
оптические прицелы поблескивали на солнце. Нельзя было из подствольника
разнести эту мразь на куски. Ничего нельзя делать! Ничего!
Только вперед, вперед под ураганным огнем, и там уже выкуривать
негодяев. Немцы, фашисты при взятии Берлина не додумались поставить пленных
из концлагерей как живой щит впереди себя. А эти...
Живые, изможденные, избитые, с потрескавшимися от ветра, мороза
грязными, опухшими лицами - кричали. Кто-то просто мычал. Кто-то открывал
рот в безмолвном крике. Все это рождало целый букет противоречивых чувств.
Комок подкатился к горлу. Хотелось как в детстве зарыдать в полный голос, не
стыдясь своих слез. Заплакать от жалости к тем, кто сейчас безвинно страдал,
из-за того, что не можешь им толком помочь. За что, Господи, за что? За что
им такие страдания? Они же все вчерашние школьники. Год-полтора назад они
сидели за школьным столом, писали девчонкам записки, тайком курили в
подъезде. Они не виноваты!
Почему, Господи, ты не караешь тех, кто отправил их на эту погибель?
Почему? Ответь! В чем виноваты они? Или только тем, что имели несчастье
родиться в России?
Вместо того, чтобы бежать вперед, пока по мне не стреляют, я опустил
автомат на руку и начал, напрягая зрение, вглядываться в лица и тела тех,
кто служил духам живым щитом.
Многие мне показались знакомыми. Некоторые были точно мне знакомы, не
знал я их по именам и откуда они, а просто видел в подразделениях бригады.
От напряжения или по другой причине, но слезы катились у меня из глаз,
дышать было трудно. Комок стоял в горле, становилось душно, я, несмотря на
стоявший вокруг холод, сорвал с себя подшлемник. На третьем этаже этого
Дворца я узнал бойца, с которым рядом лежал под пулями во время первого
штурма. Он был раздет до пояса, мертвый, ноги висели на улице, а руки были
прибиты к рамам. Как будто кто-то его выбросил из окна, но он