не
дотянет.
Прошло около двух часов. Мы лежали, не подавая признаков жизни.
Бронежилет подстелили под раненого, остальные навалили сверху. Трясясь от
холода, старались согреть его. Боец попытался пробежать отрезок, разделяющий
нас и здание Госбанка, но через семь-десять метров он споткнулся и, раскинув
руки, упал вниз лицом, ноги по инерции закинулись высоко вверх. Тело лежало
без движений, без судорог, конвульсий. Комок подкатился к горлу. Из-за своей
глухоты я так и не узнал, как его зовут, но, спасая раненого, мы чувствовали
друг друга. Курили недавно одну сигарету. И вот нет парня. Просто нет.
Погиб. Пытался привести помощь и не смог.
Что же ты, снайпер-сука, видел ведь, что парень бежит от тебя. Он,
может, дезертир, откуда тебе знать? Зачем стрелять в спину? Никакой угрозы
не представлял.
Холодало. В своей аптечке нашел тюбик с красными таблетками
тетрациклина. Разжал рот раненому и всыпал ему штук пять этих таблеток. Не
доктор я, но, по-моему, сделал все правильно. Понимал, что, если он умрет,
меня никто не обвинит в его убийстве, неоказании помощи. Самому не хотелось
его гибели, его смерти. Есть поговорка - "Война все спишет". Но не мог я его
просто так бросить.
Почему? Не знаю. Он часть меня, он часть моего мира. Пусть и не намного
младше меня, но испытывал я к нему чисто отцовские чувства. Я был бессилен
чем-либо ему помочь. Парень приходил в сознание, шевелил губами. Из-за своей
слабости и его тихого голоса я не мог толком разобрать, о чем он говорит.
Мне стало страшно, что эта глухота не пройдет и мне придется остаться таким
на всю жизнь. Глядя на этого раненого пацана, я с ужасом подумал, что смогу
видеть сына, но не смогу его услышать, не получится общаться с ним.
Опять комок подкатил к горлу. Неужели мне никогда не удастся поговорить
с сыном. Он что-то будет спрашивать меня, а я не смогу с ним разговаривать.
Останется только глупо улыбаться и