и по радио передавала противнику. На женщину во
время войны меньше всего обращаешь внимание. Только нельзя забывать, что
здесь приходится воевать не с регулярной армией, а со всем народом.
Разведчики, давно уже не видевшие пленных (а к лазутчикам у них свой,
особый счет), уже несколько раз просили отдать Хаву им. Она в ужасе кричала,
чтобы не отдавали. Мы разыгрывали "доброго-злого" следователя. Юра был
добрым следователем, я -- злым, а генерал -- независимым судьей. Когда она
начинала запираться, я налегал на ее психику, требовал признания. Стращал
всеми карами. Нам необходимы были позиции духов в Гудермесе, чтобы
раздолбить их, а затем уже входить в город без потерь.
Она кричала, что не знает. Я достал карту Гудермеса и спросил, где
проживает ее дочь с сестрой: она, вытирая слезы, уверенно указала дома
где-то в районе железнодорожного вокзала. Судя по тому, как она обращалась с
военной топографической картой, она ее видела не первый раз. Потом мы ей
подсунули карту с устаревшей обстановкой, наши батальоны были уже перемещены
(карта уже подлежала уничтожению). Она живо заинтересовалась значками,
обозначавшими нашу диспозицию. Для нормального гражданина, не имеющего
военного образования, все эти значки -- китайская грамота. Военная
подготовка у нее вряд ли есть, а вот специальная -- вполне может быть.
Я тут же поднимаю трубку телефонного аппарата, который мы обычно
держали как "детектор лжи", и говорю, чтобы артиллерия переместила свой
огонь в район, где проживают родственники Хавы. У нее очередной приступ
истерики. В дверь озабоченно заглядывает Сан Саныч. Интеллигент, а в данном
случае -- чистоплюй. Ничего мы не сделаем женщине, не такие мы сволочи. Не
научились еще с женщинами воевать.
Но Сан Саныч не верит. Он знает, что я могу выкинуть фортель, и просит
отпустить ее. Чтобы успокоить нервы, когда она ревет белугой,