пот
прошиб. Поднимаю всех свободных офицеров, идем на поиски. Нет никого, ни
трупов, ни следов борьбы, ни оружия. Точно, по-тихому поднялись и ушли к
духам. Слышим на сопке, что рядом, возня и разговоры. Смотрим в приборы
ночного видения. А там вся рота, упитая вусмерть, устроила соревнования по
слалому. Садятся на автомат, приклад в землю, и на этих импровизированных
салазках лихо объезжают деревья, кустарники. Сталкиваются друг с другом,
падают, веселятся. Пикник на обочине жизни устроили себе, сукины дети. Мы их
всех переловили, кое-как построили, оружие отобрали. Темно стало, почти ни
черта не видать, пересчитали, вроде все балбесы на месте. Подводят ко мне по
одному. Я голос изменил и спрашиваю: "Ты знаешь, где находишься, скотина?"
Тот и отвечает: "Нет!" Я: "Ты в плену, русская свинья. Будешь в русских
стрелять -- оставим в живых!" Парень отвечает: "Стреляйте, режьте, но в
своих стрелять не буду!" Наш парень! Мы его спать отправили. Следующего
вызываем, те же вопросы, тот отвечает: "Буду!" Что мне оставалось делать --
в ухо и в обоз. Третьего вызываем, а тот отвечает: "Как прикажете!" И этому
гаду в ухо, бойцы мои проверенные тоже в стороне не остались, пару раз
приложились. Короче из ста сорока "наемников-ополченцев" только тридцать
отказались воевать против нас. Готовы были принять смерть, а остальных,
товарищ генерал, прошу сегодня же отправить обратно в те военкоматы, что
призвали их на службу. Вот рапорт.
Мы внимательно стали рассматривать третью группу, готовую воевать
против своих же. У всех чесались руки, но, судя по их лицам, бойцы им уже
популярно ночью объяснили, что те не правы. "Предатели" ежились под нашими
пристальными взглядами. Некоторые пытались что-то объяснять, что у них
семьи, дети. Но все это только вызывало чувство ненависти, презрения,
отвращения. О такую мразь не хотелось даже руки марать. Любой солдат, что
прошел