у бутылок коньяка, бутылку водки и отправился к
своему другу Ивану Мироненко, он жил в общаге на Красном проспекте.
Стучу в дверь.
-- Кто там? -- слышится голос Ивана.
-- Миронов моя фамилия.
-- Слава! -- дверь распахивается. -- Заходи!
Потом он позвал еще одного общего приятеля Серегу Мазлова. Мы выпили
все спиртное, я сидел и говорил, говорил, надо было выговориться. А потом
они пошли меня провожать. По дороге взяли еще бутылку коньяка. Возле вагона
выпили ее прямо из горлышка, без закуски. В вагон какие-то нерусские
пытались погрузить тюки с товаром. По внешнему виду очень напоминали
чеченцев. Проводница кричала на них, чтобы шли к бригадиру поезда, и
договаривались с ним. Они совали ей деньги, она кричала на них. Я не
выдержал:
-- Что ты кричишь на них! Сейчас мы отберем товар, а самих спустим под
колеса. Они же духи!
-- Слава! Ты что говоришь?! -- оборвал меня Иван. -- Успокойся, все,
война закончилась.
-- Извините, мужики, не могу так быстро перестроиться.
Они посадили меня в вагон. Я проспался, и вот подъезжаю к самому
прекрасному, самому любимому городу. Вот они, мои любимые красные сопки. Вот
часовня. Господи! Я дома! Бесполезно говорить, что испытывал в тот момент.
Восторг, счастье, умиление -- не хватит эпитетов в русском языке для
перечисления всего.
На вокзале меня встречал Кострин. Мы обнялись, я не смог сдержать
чувств и прямо на перроне заплакал. Алексеевич, который старше меня, тоже не
смог сдержать себя. И вот мы как два идиота стояли посредине перрона и,
обнявшись, всхлипывали. Потом поехали к нему на работу, что напротив
Детского мира и распили пару бутылочек шампанского.
Затем он повез меня домой. Сердце учащенно билось. Я испытывал
непонятный страх. Взлетел на третий этаж на одном дыхании и позвонил в
дверь.
Залаяла моя собака и дверь распахнулась, на