к
московскому приятелю писал: "У нас были каждый дела, и одно довольно жаркое,
которое продолжалось 6 часов сряду. Нас было всего 2 000 пехоты, а их до 6
тысяч, и все время дрались штыками. У нас убыло 30 офицеров и до 300
рядовых, а их 600 тел осталось на месте, - кажется хорошо! - вообрази себе,
что в овраге, где была потеха, час после дела еще пахло кровью... Я вошел во
вкус войны..."
Если сопоставить повествование капитана Миронова с воспоминаниями
участников Кавказской войны XIX века, то открывается множество ситуационных
совпадений. Причем совпадений принципиальных.
Вот картина самосуда солдат над снайпером, перебежчиком из российской
армии к чеченцам, описанная Мироновым: "Метрах в тридцати от входа в подвал
стояли плотной стеной бойцы и что-то громко обсуждали. Я обратил внимание,
что ствол пушки танка как-то неестественно задран вверх. Подойдя ближе, мы
увидели, что со ствола свисает натянутая веревка. Бойцы, завидев нас,
расступились. Картина открылась страшная, - на конце этой веревки висел
человек, лицо его было распухшим от побоев, глаза полуоткрыты, язык
вывалился, руки связаны за спиной."
А вот что записал в дневнике в августе 1859 года русский офицер,
участник пленения Шамиля, после штурма аула Гуниб: "По дороге ниже первого
завала валялось много убитых мюридов. Они остались на тех местах, где
происходили схватки их с ширванцами (солдатами Ширванского полка. - Я.Г.)
Один из трупов, разутый, с потрескавшейся кожей, был обожжен. Это беглый
солдат, вероятно артиллерист, который стрелял по ширванцам, когда те шли в
гору; найдя его при орудии, ширванцы избили его прикладами до полусмерти,
зажгли на нем платье, и он обгорел совершенно. Несчастный получил награду по
заслугам!"
Разница только в том, что в 1995 году самосуд надо было оправдать и в
официальном документе повешенный снайпер "умер от разрыва сердца, не вынеся
мук